Голос блокадной Мадонны

Самая большая творческая волна поэтессы Берггольц – в блокадном Ленинграде.

В день рождения Ольги Берггольц, поэта, писателя и журналиста, 16 мая на сцене ДШИ-2 состоялось поэтическое представление «Голос Ленинграда». Зрители окунулись в атмосферу творчества поэтессы. Она не просто выстояла в блокадном городе, но сумела в то страшное время внести огромный вклад в культурное наследие нашей страны.

Книга «Дневные звёзды» — автобиографическая повесть Ольги Берггольц о трагических днях блокады Ленинграда. Это свободный по форме, исповедальный дневник со стихотворными вставками. С начала Великой Отечественной войны Ольга Берггольц оставалась в осаждённом Ленинграде и с августа 1941 года работала на радио.

Именно по этой книге был составлен сценарий поэтической постановки преподавателем театрального отделения ДШИ Еленой Садчиковой. В представлении были задействованы учащиеся класса ранней профессиональной ориентации Дарина Авдеева, Полина Бондаренко, Павел Ёлкин, Полина Завьялова, Егор Карпеченков, Захар Копляров, Александра Красносельская, Мария Савина, Владислав Сунцов и Алиса Телеутова.

Счастливый сон

Действо начиналось с детских воспоминаний Ольги Берггольц, щемящих и тревожных. Но парадокс заключается в том, что именно они по прошествии лет стали самыми трепетными и счастливыми для неё.

«У каждого человека, наверное, есть один, самый любимый и самый счастливый, всю жизнь повторяющийся сон, — писала она в своём дневнике. —  Его невозможно вызвать, упросить, чтобы пришел; он приходит сам, когда захочет. Он может исчезнуть и на целые годы, но потом обязательно вернется и щедро одарит вас той же радостью.

Есть такой сон и у меня: мне снится город детства — Углич, куда мать увезла сестру и меня из Петрограда в 1918 году и где прожили мы почти два с половиной года, пока отец далеко на юге воевал с белыми. Мы жили то на одной, то на другой улице в разных домах, но дольше всего по ордеру горкоммуны в келье Богоявленского девичьего монастыря; это было наше последнее жилье в Угличе. Мы прожили в келье лето, осень и зиму — главное, зиму двадцатого года… Ух, какие это были медленные, ледяные вечера, с вонючей слепой коптилкой, с грозным ревом близких монастырских колоколов, с горючей тоской о Петрограде! Мама говорила, что увезла нас из Петрограда для того, чтобы мы не умерли там с голоду; но мы помнили, что два года назад в Петрограде мы ели лучше, чем теперь, что там бывала даже колбаса, а в нашей столовой горела висячая лампа с абажуром. Мы вспоминали эту лампу, как живого, любимого человека, и нам все казалось, что она и сейчас горит в Петрограде, хотя мама говорила, что дедушка, бабушка и няня Авдотья тоже давно сидят с коптилкой, а едят еще хуже, чем мы: у нас хоть дуранда есть, вобла бывает и много овсяных высевок, из которых можно варить кисель, а там… и она замолкала. Но невозможно было поверить, что во всех, во всех городах, и в особенности в милом Петрограде, так же голодно, холодно и темно, как у нас в келье. Нет, лампа в петроградском доме, наверное, все-таки горела… А мама по вечерам уходила в нашу школу на работу, в ликбез, где старухи учились читать, как маленькие, и мы оставались одни, запертые в сводчатой морозной келье…

Так мы коротали зиму, встречали милую волжскую весну, ждали папу, ждали конца войны и возвращения в Петроград, к родным, к хлебу, к светлой висячей лампе.

…И вот, уже в молодости, в тридцатых годах, темное, бедственное жилье времен детства и гражданской войны — эта келья, этот угол монастырского двора с могучими липами и, главное, высокий, белый пятиглавый собор напротив школы, — все это стало мне почему-то сниться как место чистейшего, торжествующего, окончательного счастья».

Постановка сопровождалась голосом самой поэтессы, звучавшим как будто из репродуктора. Удивительно, что в холодном городе люди, страдавшие от голода, валившиеся с ног от истощения, думали о духовном наследии и истории, записывая радиотрансляции, в том числе и с голосом блокадной Мадонны, как прозвали тогда Ольгу Берггольц.

 «…Может быть, на всё хватает силы,

Что, заветы юности храня,

Никого из вас не разлюбила,

Никого из вас не позабыла,

Вас, не позабывших про меня…»

С огнём и кровью пополам

«Когда мы говорим о блокадном Ленинграде, в памяти каждого из нас всплывают имена, образы людей, живших там и борющихся с холодом, голодом и страхом. Но гораздо реже мы вспоминаем о тех, кто, превозмогая все ужасы, происходящие в городе, смог встать на ноги и вселять в каждого надежду на светлое будущее, на победу. Многие деятели искусства и культуры нашли в себе силы и мужество остаться в городе. Это были музыканты и актёры блокадного театра, и, конечно же, радийщики.

Сегодня мы хотим поговорить о той, чьи слова входили в обледенелые, холодные дома, и этим словам верили. Это она сказала: «125 блокадных грамм с огнём и кровью пополам». Это она вселяла надежду в голодных, ослабевших людей. Это она стала голосом Ленинграда», — звучало со сцены.

Здесь было всё: страх, испытываемый при бомбёжках; чувства угасающего ребёнка, везущего на санках мёртвую мать; безысходность от отсутствия покоя, тепла и еды; постоянная тревога и …радио:

…Я говорю с тобой под свист снарядов,

угрюмым заревом озарена.

Я говорю с тобой из Ленинграда,

страна моя, печальная страна…

Кронштадтский злой, неукротимый ветер

в мое лицо закинутое бьет.

В бомбоубежищах уснули дети,

ночная стража встала у ворот.

Над Ленинградом — смертная угроза…

Бессонны ночи, тяжек день любой.

Но мы забыли, что такое слезы,

что называлось страхом и мольбой.

Я говорю: нас, граждан Ленинграда,

Не поколеблет грохот канонад,

и если завтра будут баррикады —

мы не покинем наших баррикад…

На жизнь и мужество обрёк

В эпизоде «А ты своей любовью небывалой меня на жизнь и мужество обрёк» говорилось о любви Ольги Берггольц к мужу Николаю Молчанову.

Донской казак, литературовед, журналист, чья жизнь была оборвана на полпути. Он умер от голода в блокадном Ленинграде в конце января 1942 г.

Они поженились в 1930 году, ещё студентами. В книге «Ольга. Запретный дневник» имя Николая встречается практически на каждой странице.

Он болел тяжёлой формой эпилепсии, и при каждом очередном его приступе она терзалась муками от бессилия, от того, что ничем не может помочь любимому человеку.

«Сейчас у Кольки был страшный припадок – боюсь, что это начало статус-эпилепсии. Как он весь, просветленный, с неземным каким-то, божественно озаренным и красивейшим лицом, тянулся ко мне после припадка, целовал меня и говорил нежнейшие, трепещущие слова любви…», — писала Берггольц в своём дневнике.

В постановке не говорилось о другой стороне личной жизни поэтессы. На самом деле не всё было так гладко и возвышенно в их отношениях с Николаем. Но это уже другая история.

Освобождённое от разной шелухи

…Я так хочу, чтоб кто-то был счастливым

Там, где безмерно бедствовала я.

Владейте всем, что не досталось мне,

И всем, что мною отдано войне…

1 марта 1942 года Ольгу Берггольц самолётом переправляют в Москву. Казалось бы, всё позади: голод, холод, бомбёжки. Но она не находит себе места в сытой Москве. Её возмущало, что нельзя было говорить тогда о голоде в Ленинграде. «Вот я и в Москве, на СивцевомВражке. О, поскорее обратно в Ленинград. Моего Коли все равно нигде нет. Его нет. Он умер. Его никак, никак не вернуть. И жизни все равно нет. Здесь все чужие люди. О Ленинграде все скрывалось, о нем не знали правды так же, как об ежовской тюрьме. Я рассказываю им о нем, как когда-то говорила о тюрьме, — неудержимо, с тупым, посторонним удивлением, —  пишет она в своей тетради. — Знаешь, свет, тепло, ванна, харчи — всё это отлично, но как объяснить тебе, что это вовсе не жизнь — это СУММА удобств. Существовать, конечно, можно, но ЖИТЬ — нельзя. И нельзя жить именно после ленинградского быта, который есть бытие, обнаженное, грозное, почти освобожденное от разной шелухи».

И она возвращается в город на Неве: «Ленинградцы, масса ленинградцев лежит в темных, промозглых углах, их кровати трясутся, они лежат в темноте ослабшие, вялые. Господи, как я по себе знаю это, когда лежала без воли, без желания, в прострации. Их единственная связь с миром – радио, и вот доходит в этот черный, отрезанный от мира угол – стих, мой стих, и людям на мгновение в этих углах становится легче, голодным, отчаявшимся людям. Если мгновение отрады доставила я им – пусть мимолетной, пусть иллюзорной, – ведь это неважно, – значит, существование мое оправдано».

А я вам говорю, что нет

напрасно прожитых мной лет,

ненужно пройденных путей,

впустую слышанных вестей.

Нет невоспринятых миров,

нет мнимо розданных даров,

любви напрасной тоже нет,

любви обманутой, больной,

ее нетленно чистый свет

всегда во мне, всегда со мной.

И никогда не поздно снова

начать всю жизнь, начать весь путь,

и так, чтоб в прошлом бы — ни слова,

ни стона бы не зачеркнуть.

Как зрителя, меня впечатлила работа юных артистов. В силу возраста, а это старшеклассники, они ещё не имеют богатого жизненного опыта: не пережили трагической любви, не знали лишений и пожирающего страха, не голодали, не разочаровывались до опустошения… При этом на сцене были вполне убедительны.

Валентина СЕРЕБРЯКОВА, фото автора.

Дата публикации материала: 23-05-2025